a7ba2b4f     

Бурмистров Тарас - Путешествие По Петербургу



Тарас Бурмистров
"Путешествие по Петербургу"
Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то
таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вел
я потом жизнь кочующую, скитаясь то по Югу, то по Северу, и никогда еще не
вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и
добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван: я
все еще находился в России.
Пушкин
Наверх уходила бесконечная череда ровных ступеней, тускло блестящих в
холодном свете проплывающих ламп. Механический мир. Как странно выглядят
здесь лица современников, таким нестройным, хаотичным рядом столпившихся на
встречной лестнице. Скучно мне, минуты не могу без книги, приучил себя к
притоку впечатлений. А у этого какая лицевая маска, натянуто-застывшая, как
будто его вялая осмысленность силится оживить ее и не может, как застревает
в желудке нездоровый обильный обед... тяжко, нет, не надо смотреть, уже
кончается лестница, сейчас подъем изогнется... пора.
Дождя уже не будет. Под хмурым небом вытянулись в стороны проспекты,
застыли тревожно трамвайные рельсы, сопровождаемые вдаль отсыревшими
домами. Радостный сквозняк пробирает каждого ступившего на петербургскую
улицу. Откуда у меня это вечное стремление -- рядить любую мысль в чужие
одежды? Легче, когда труднее. Так и бедолаге этому из Чехова под старость
по-немецки стало легче, чем по-русски. Ich sterbe, так он выразился. Вот уж
точно жизнь подражает искусству.
Влага сочится прямо из воздуха. В такие дни фонари загораются рано. Если
бы успеть до темноты. Понемногу начал согреваться. Сразу все поблекнет,
потускнеет. Одни очертания. Теперь можно не так быстро. И полегче стало,
после метро. А то совсем было нашло оцепенение. Разойдусь еще. Привык уже к
тяжелым пробуждениям от вялости. В последнее время и во сне мозг работает
так напряженно, что приходится, очнувшись, снова отдыхать, уже от сна. Как,
все же, изматывает эта подземка. Не для моей обостренной восприимчивости.
Пещерные своды, в глубине подсвеченные рельсы, вагоны, набитые
человеческими телами, злые огоньки в далеком полумраке. И гулкий грохот.
Механический мир. Или тот собрат сейчас на лестнице. С отвисшей губой и
обессмысленной физиономией. На удивление тягостное зрелище. Почему-то так
гнетут сегодня эти призраки... нет, хватит, что ты хочешь? Скажи спасибо,
что хоть в тебе-то бьется еще жизнь и мысль. Что еще требовать от
несчастного народа. Три переворота за столетие. И еще один совсем назрел.
Даже и звучит, по-моему, непристойно: русская революция. Есть что-то в этих
звуках задавленно-постыдное. Как обритое рыло боярина. Ну вот, опять о
рылах, надо бы отвлечься. До Невы теперь совсем немного. Все же хорошо, что
выбрался. Как веселит мое сердце движение на воздухе, благотворная смена
быстрых впечатлений! И светлый, легкий ток мышления, вторящий этой смене.
Где-то было у Мисимы о свежести сознания. Струится прохладным неостановимым
ручейком даже в минуты высочайшего душевного напряжения. Я так часто
повторял эту метафору, что в конце концов стал бояться застудить себе
мозги.
Мисима писал "каждую ночь своей жизни". А я? Что же делаю я? Вот уж у
кого талант разработан до сердцевины. Не столь, впрочем, значительный, как
у Киплинга или Толстого. Мне часто авторы второго ряда приходились по душе,
из тех, кто покрупнее: Вольтер, Гораций, Байрон, Гендель; нет у них
неистового напряжения сил, как у первых, как раз ту жажду, что удаетс



Назад